Письмо для королевы. Эпизод 2A

Элоиза вышла из цветочной комнаты не быстро и не медленно, а той ровной походкой, которая спасает людей при дворе чаще добродетели. Спешка тут означала страх. Медлительность — тайну. Спокойствие же оставляло за человеком право на достоинство, а иногда и на жизнь.

Она миновала две галереи, где уже зажигали свечи, лестницу с зелёной дорожкой и узкий переход, ведущий к внутренним покоям королевы. На каждом повороте ей чудилось, что кто-нибудь непременно окликнет её, остановит, спросит о букете, о маркизе де Савиньи, о карточке с именем, о чём угодно, лишь бы заставить её заговорить прежде, чем она успеет решить, кому принадлежит первый ответ. Но двор, как это часто бывает, был особенно опасен в те минуты, когда делал вид, будто занят совсем другим.

Только у последней двери, обитой тёмным деревом и украшенной серебряной накладкой, путь ей преградил офицер королевской охраны.

Он поклонился без излишней любезности.

— Мадемуазель де Вильнёв, её величество сейчас принимает только тех, кого велено впустить.

— В таком случае, сударь, я либо одна из этих счастливых душ, либо у меня в рукаве скрывается причина, по которой меня следовало бы впустить немедленно.

Офицер вскинул брови, но прежде чем он успел ответить, из боковой двери вышла маркиза де Савиньи.

Всякий, кто видел маркизу впервые, принимал её за женщину без возраста. Не потому, что годы были к ней милостивы — напротив, они уже тонко обозначили у глаз осторожную тень и сделали улыбку слишком редкой, — а потому, что её осанка, взгляд и спокойствие принадлежали существу, которое давно поставило себя выше времени. Она была одета просто для двора и богато для здравого смысла: чёрный шёлк, жемчуг, узкий кружевной воротник, никакой лишней драгоценности и ни одного лишнего слова.

Её глаза остановились на букете в руке Элоизы.

— Эти цветы опять заблудились? — спросила она.

— Нет, мадам, — ответила Элоиза. — Напротив. Они наконец пришли куда следует.

Маркиза смотрела на неё лишь одно мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы понять: лишних вопросов не будет.

— Её величество примет мадемуазель де Вильнёв, — сказала она офицеру.

Дверь открылась.

Покои королевы всегда поражали Элоизу не блеском, а тишиной. Там, где в других комнатах дворца всё будто кричало о власти, здесь она говорила вполголоса. Высокие свечи уже были зажжены, но ещё не успели выжечь воздух. Шёлковые драпировки смягчали свет. На столе лежали раскрытые письма, лента, веер и маленький нож для бумаги с рукоятью из слоновой кости. У окна стояла сама королева Изабелла.

Она обернулась прежде, чем лакей успел произнести имя Элоизы.

В её лице была именно та красота, которую мужчины любят называть холодной лишь потому, что боятся её ума. Белая шея, строгая линия рта, тёмные глаза, в которых усталость была не слабостью, а знанием. Она была одета в светлое платье без лишней торжественности, как будто ещё не решила, будет ли сегодняшний вечер праздником или испытанием.

— Что у вас? — спросила она.

Не «что случилось», не «почему вы здесь», а сразу — «что у вас». Элоиза поняла, что королева увидела на её лице достаточно.

Она подошла ближе, поклонилась и протянула букет.

— Цветы прибыли не тем путём, ваше величество. А вместе с ними — письмо.

Королева взяла бумагу не сразу. Сначала она посмотрела на Элоизу. Потом — на маркизу де Савиньи, которая молча вошла следом и уже стояла у двери. Затем только развернула лист.

Элоиза следила за её лицом.

Оно не изменилось резко. Ни испуга, ни изумления, ни гнева. Только в тот миг, когда королева дочитала до слов «человек под чужим именем», её пальцы чуть сильнее сжали край бумаги.

Это было гораздо хуже, чем вскрик.

— Кто ещё видел письмо? — спросила она.

— Только я и паж, доставивший букет. Но о букете уже спрашивали.

— Кто?

— Лакей из западного крыла. Он не назвался. И слишком хорошо знал, что ищет.

Королева передала письмо маркизе.

— Сожгите его позже, — сказала она. — Не сейчас.

Савиньи кивнула, и только тогда Элоиза поняла, что эта краткость родилась не от привычки, а от осторожности. Здесь каждое слово имело вес. Даже тишина — особенно тишина.

— Значит, они торопятся, — произнесла королева уже тише. — Это досадно.

Элоиза едва удержалась, чтобы не поднять глаза.

Досадно.

Так говорят о сорванном танце, о сломанной застёжке, о внезапном дожде в день прогулки. Но только не о заговоре. И всё же именно эта холодная мера тона убедила Элоизу сильнее любого испуга: королева давно живёт рядом с опасностью и научилась называть её в самых вежливых выражениях.

— Ваше величество знали? — спросила она прежде, чем успела подумать, позволено ли ей это.

Маркиза чуть повернула голову.

Офицер у двери, хоть и не шевельнулся, стал внимательнее.

Но королева не рассердилась.

— Я знала, что при дворе стало слишком много людей, у которых прекрасная память на чужие слабости и удивительно слабая память на собственную честь, — ответила она. — Но я не знала, что письмо придёт к вам в розах.

— Следовательно, письмо было правдой? — спросила Элоиза.

— Следовательно, письмо было написано человеком, который успел испугаться прежде, чем умереть или исчезнуть, — сказала маркиза де Савиньи.

Это было первое слово маркизы за всё время, и оно упало в комнату как маленький камень в глубокую воду.

Королева подошла к столу и медленно провела пальцем по рукояти ножа для бумаги.

— Сегодня вечером в галерее Сен-Луи будет объявлен один документ, — сказала она. — С виду вполне законный. Его появление должно подтвердить право одного дома на услугу, которая на самом деле станет ударом по мне. Не прямым. Такие удары давно вышли из моды. Но достаточным, чтобы заставить двор выбрать сторону.

— Что это за документ? — спросила Элоиза.

— Пока ещё — бумага, — ответила королева. — Если им позволят, он станет оружием.

— И что мне делать?

Королева подняла на неё глаза.

— Во-первых, молчать. Во-вторых, смотреть. В-третьих, не доверять никому, кто попытается облегчить вам дело слишком быстро. При дворе самые предупредительные руки чаще других держат петлю.

В этот миг дверь внутреннего коридора отворилась, и в комнату вошёл человек, при виде которого воздух будто сам выпрямился.

Габриэль д’Арман, капитан королевской охраны, поклонился.

Он был одет так просто, как только может быть одет человек, для которого шпага — не украшение, а продолжение воли. Тёмный камзол, перевязь, перчатки в руке. Высокий, сдержанный, с тем лицом, на котором редко живут лишние мысли. В нём было что-то неприятное для слабых людей: он сразу казался человеком, которого не получится обмануть слезами.

Его взгляд скользнул по Элоизе, по букету, по письму в руке маркизы — и он понял достаточно, чтобы не задавать вопроса вслух.

— Сударь, — сказала королева, — мадемуазель де Вильнёв случайно оказалась полезнее половины моего окружения.

Д’Арман поклонился чуть ниже.

— Это честь для мадемуазель, — сказал он, — и неудобство для меня. Полезных людей приходится защищать.

Элоиза посмотрела на него прямо.

— А бесполезных, как я понимаю, можно оставлять на растерзание?

В его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение — слишком быстрое, чтобы его можно было назвать улыбкой.

— Бесполезные люди редко приносят заговор в цветах, — ответил он.

Королева жестом прервала их.

— Сударь, нужно выяснить, каким путём во дворец вошёл букет. И ещё одно: мне не нравится, что кто-то в западном крыле проявляет слишком нежную заботу о флористике.

— Это будет сделано.

— Нет, — тихо сказала маркиза де Савиньи. — Это будет сделано осторожно. Тот, кто спрашивал о букете, уже знает, что цепочка нарушена. Если мы ударим прямо, они закроют все двери.

Д’Арман коротко склонил голову.

— Тогда мы сделаем вид, что не заметили открытой.

Он сказал это спокойно, но в голосе его была такая сухая решимость, что Элоизе стало ясно: этот человек привык воевать без шума. Оттого, быть может, он и был опаснее остальных.

Королева снова обернулась к ней.

— Мадемуазель де Вильнёв, сегодня вечером вы будете рядом со мной в первой части приёма. Потом маркиза де Савиньи найдёт для вас дело, которое не должно показаться делом никому, кроме нас. Вам это ясно?

— Да, ваше величество.

— Хорошо. И ещё одно.

Королева подошла ближе.

— Если кто-либо заговорит с вами о письмах, о милости, о случайных встречах, о судьбе или о моём добром здоровье — знайте: человек ищет не разговор, а вашу реакцию. Не давайте её.

Элоиза поклонилась.

Маркиза уже прятала письмо в узкую шкатулку с такой невозмутимостью, точно убирала рецепт сиропа от кашля. Д’Арман стоял у камина, не двигаясь. Он не смотрел на Элоизу, но ей было ясно: он запомнил её присутствие так же точно, как расположение дверей в этой комнате.

Уже у самого выхода королева сказала:

— Мадемуазель.

Элоиза обернулась.

— Вы сегодня сделали одно из двух: либо спасли меня от большой беды, либо вошли в неё по самую шею. При дворе это почти одно и то же.

В коридоре было светлее и холоднее. Маркиза де Савиньи вышла вместе с ней.

— Вы задали её величеству слишком прямой вопрос, — сказала она.

— Простите, мадам.

— Не за что. Иногда прямота полезнее манер. Но только один раз за вечер. Не растратьте её слишком рано.

Она помолчала и добавила:

— Через час вы будете в серебристом платье, а не в этом. Синий сейчас слишком заметен. И оставьте при себе вид женщины, которой наскучила музыка. Он безопаснее лица человека, что знает тайну.

— Да, мадам.

— И ещё, мадемуазель де Вильнёв…

Элоиза подняла глаза.

— Не воображайте, будто вас избрали судьба и роман. Вас выбрал случай. Всё серьёзное вы сделаете или испортите дальше сами.

С этими словами маркиза ушла.

Элоиза осталась одна в галерее, где уже разгорался вечерний свет. Из дальних залов доносились первые стройные аккорды. Дворец готовился улыбаться, кланяться и танцевать.

А под этой улыбкой, как под лакированной крышкой, уже шевелилась ложь.