Письмо для королевы. Эпизод 2B

Когда Элоиза вышла из цветочной комнаты, она не свернула к внутренним покоям королевы.

Этот выбор нельзя было назвать ни смелым, ни разумным; он был просто необходим. Во всяком случае, именно так она сказала себе. Если за букетом уже охотились, значит, письмо было не только предупреждением, но и приманкой. Отнести его королеве сразу — означало признаться неизвестному противнику, что цепочка разорвана именно здесь. А во дворце признания редко делаются словами; чаще их выдают шаг, взгляд, поспешность, выбранная дверь.

Элоиза спрятала письмо в рукав, взяла букет как ни в чём не бывало и направилась не к южному крылу, а в сторону большой зеркальной галереи, через которую перед вечерними приёмами всегда проходило слишком много людей. Это было самое удобное место для наблюдения: там все видели всех и потому полагали, будто оставаться незамеченным невозможно. Между тем именно в зеркалах ложь любит поправлять манжеты.

Галерея тянулась длинной светлой рекой. Высокие зеркала в золочёных рамах удваивали свечи, колонны и людей. Свет расплывался в них таким мягким блеском, что даже усталые лица казались почти прекрасными. Дамы задерживались здесь перед входом в зал, поправляя серьги и улыбки. Кавалеры проходили медленно, чтобы быть замеченными. Лакеи — быстро, чтобы не быть замеченными вовсе.

Элоиза остановилась у окна, будто желала поправить ленту на букете. На самом деле она смотрела в отражение.

Через полминуты появился тот самый лакей из западного крыла. Он не шёл — скользил, как человек, привыкший подбирать нужный момент раньше, чем нужное слово. Он обменялся коротким знаком с незнакомым господином в тёмном дорожном плаще. Господин стоял к залу спиной, будто любовался отражением свечей, но слишком внимательно держал голову для человека, занятого пустяками.

Лакей наклонился к нему.

Элоиза не могла расслышать слов, зато прекрасно видела выражение их лиц. Лакей говорил с осторожной поспешностью слуги, который хочет казаться полезным и не быть виноватым. Незнакомец слушал неподвижно. Потом едва заметно качнул головой. Лакей исчез.

Стало быть, они уже знают, что букет не дошёл туда, куда должен был, подумала Элоиза.

Незнакомец остался.

Он сделал шаг вперёд, и в зеркале Элоиза увидела не лицо — только узкую линию подбородка и руку в перчатке. Потом другая фигура заслонила отражение. Это была Сесиль де Монрево, вся в светлом шёлке и в таком весёлом расположении духа, словно двор существовал исключительно для того, чтобы давать ей удобные поводы к остроумию.

— Элоиза! — воскликнула она. — Вы здесь одна и с букетом? Это либо любовь, либо заговор. Надеюсь, первое, потому что второе нынче совершенно утомительно.

— Вы говорите так, будто сталкивались с заговором за завтраком, — сухо ответила Элоиза.

— Нет, за завтраком у меня были только плохой шоколад и одна графиня, уверенная, что королева заметила новый оттенок её ленты. Но заговоры, право же, часто имеют тот же вкус.

Сесиль взяла Элоизу под руку.

— Идёмте. Здесь слишком много зеркал. Они вредны женщинам и полезны лжецам.

Элоиза как раз собиралась ответить, когда в дальнем конце галереи кто-то громко окликнул Сесиль по имени. Та всплеснула руками.

— Видите? Я снова нужна свету. Сохраняйте хоть немного таинственности до начала вечера. Это ваше единственное истинное богатство.

Она упорхнула, оставив за собой запах апельсиновой воды и довольно умное замечание.

Элоиза снова осталась одна — и именно в эту минуту поняла, что опасность уже сменила направление. Незнакомец в плаще исчез. Зато в отражении, немного позади неё, возник другой человек.

Он был одет не слишком броско для двора и слишком безупречно для случайности. Чёрный бархатный камзол, белое кружево, перчатки серого шёлка. Лицо его принадлежало мужчине, которого художник написал бы за один вечер, а умной женщине пришлось бы помнить слишком долго. Он остановился в двух шагах, как будто любезность и дистанция были его врождёнными добродетелями.

— Простите, мадемуазель, — сказал он. — Я колеблюсь между двумя объяснениями: либо вы любуетесь собственным отражением, что было бы простительно, либо следите за кем-то в зеркале, что было бы гораздо интереснее.

Элоиза обернулась.

— А вы, сударь, часто начинаете разговор с тем, что выдаёте чужое затруднение?

— Только когда вижу, что оно заслуживает хорошего тона.

Он поклонился.

— Люсьен де Морваль.

Имя это Элоиза знала. При дворе его произносили негромко, но часто. Одни добавляли к нему слово «опасный», другие — «блестящий», третьи — «непоправимо вежливый». Обычно такие люди оказываются куда хуже, чем обещает их репутация. Но иногда — и куда интереснее.

— Мадемуазель де Вильнёв, — ответила она.

— Я знаю.

— Тем хуже для моей скромности.

— Напротив. При дворе заметить умную женщину — редкое доказательство того, что глаза ещё служат не только украшением лица.

Элоиза не улыбнулась.

— Сударь, вы говорите слишком красиво для человека, который подошёл без приглашения.

— А вы слишком спокойны для женщины, в рукаве которой, должно быть, лежит бумага опаснее веера.

На этот раз сердце у неё дрогнуло. Совсем чуть-чуть — настолько, что посторонний не заметил бы. Но Люсьен де Морваль не был посторонним.

— Вы ошиблись, — сказала она.

— Возможно. И всё же советую вам не проходить в ближайшие десять минут через северную лестницу. Там стоит человек, чьё лицо слишком честно для его профессии.

— А ваша профессия позволяет раздавать советы незнакомым дамам?

— Моя профессия, мадемуазель, позволяет мне замечать, когда незнакомым дамам грозит слишком знакомая беда.

Он говорил мягко, без нажима, почти лениво. Но каждая его фраза была подана с тем расчётом, который выдают только люди, давно привыкшие взвешивать чужие реакции на внутренних весах.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что люблю красивые вечера без крови.

— Как благородно.

— Нет. Просто кровь портит шёлк, а шёлк нынче прекрасен.

Элоиза посмотрела на него прямо.

— Кто тот человек в плаще?

— Видите, — сказал Люсьен, — теперь вы задаёте уже верные вопросы.

Он сделал шаг ближе, будто хотел заслонить её от проходящих мимо людей и в то же время — отразиться рядом с нею в зеркале.

— У вас в руках букет, который уже вызвал слишком много любопытства, — тихо произнёс он. — Отнесите его не туда, куда велено, а туда, где его отсутствие заметят позднее. Тогда вы выиграете немного времени.

— Зачем вам мне помогать?

— Быть может, от скуки.

— Я не верю в скуку у людей с таким лицом.

— Тогда считайте, что мною движет тщеславие. Я люблю, когда хорошие партии начинаются красиво.

— А если это партия против королевы?

В его взгляде мелькнуло что-то быстрое, почти острое.

— Тогда, мадемуазель, вы только что сказали вслух то, о чём при дворе стоило бы думать молча.

Он повернулся, как будто собираясь уйти, но прежде бросил через плечо:

— Если пожелаете сыграть осторожно, идите в музыкальную комнату за малым салоном. Там сегодня лежит одна папка, которую никто не должен был забыть. Иногда самые опасные тайны прячутся в небрежности.

— А если я не желаю играть по вашим подсказкам?

— Тогда, возможно, вы проживёте дольше. Хотя не поручусь.

Он поклонился и растворился в толпе так легко, будто и вправду появился в галерее лишь для того, чтобы оставить за собой сомнение.

Элоиза осталась у зеркала.

Она прекрасно понимала, что доверять такому человеку нельзя. Но ещё лучше понимала другое: некоторые люди при дворе не предлагают помощь. Они предлагают возможность увидеть то, что без них осталось бы скрыто. И выбирать приходится не между доверием и недоверием, а между опасностью слепой и опасностью зрячей.

Через минуту она уже шла к музыкальной комнате.

Коридор был полутёмный и почти пустой. Две двери налево, одна направо, зелёная обивка стены, запах воска и старой древесины. Из главного зала доносились пробные звуки скрипки. У самой двери малого салона Элоиза услышала голоса и остановилась.

— …если письмо не найдено, значит, его держат ближе, чем мы думали.

— Тем хуже. Сегодня всё должно решиться.

— А женщина?

— Какая из них? Здесь их сотни.

Говорившие были за дверью, и один из голосов Элоиза узнала бы где угодно — сухой голос шевалье Арно де Брассака, человека столь безупречного на приёмах, что даже собственная безупречность казалась у него подозрительной.

Второй голос ей знаком не был.

Она шагнула ближе.

— …имя будет объявлено в галерее Сен-Луи, и тогда пусть хоть сам ангел небесный спорит с печатью.

— А если королева узнает раньше?

— Королева слишком поздно узнаёт всё, что важно.

Элоиза почувствовала, как холодок пробежал по спине.

Тут же в дальнем конце коридора послышались шаги.

Не раздумывая, она отступила к окну и сделала вид, что поправляет букет. Из-за угла появился тот самый лакей западного крыла. Увидев её, он поклонился.

— Мадемуазель.

— Сударь.

Он задержался на полсекунды дольше, чем требовали приличия.

— Вы всё ещё несёте эти цветы?

— Боюсь, цветы несут меня, — ответила Элоиза. — Мне остаётся лишь сохранять достоинство.

Лакей улыбнулся беззубой вежливостью и прошёл мимо. За дверью голоса тотчас смолкли.

Элоиза поняла, что дальше подслушивать бессмысленно. И всё же теперь у неё было больше, чем минутой раньше: имя Брассака, упоминание печати и зала Сен-Луи, а ещё уверенность, что письмо не было плодом чьего-то испуга. Заговор существовал — и уже назначил себе час.

Когда она повернула обратно к галерее, на пороге музыкальной комнаты лежала тонкая голубая лента.

Она подняла её.

Лента пахла розами и мужскими перчатками.