Письмо для королевы. Эпизод 5A

После сцены с документом Брассак не был арестован открыто. Двор слишком любит приличия, чтобы позволить правде выйти к гостям в грязных сапогах. Его лишь отвели в сторону, окутали словами о недоразумении, королева сделала вид, что музыка важнее, а маркиза де Савиньи произнесла два-три ледяных замечания, от которых в более справедливом мире рушились бы карьеры.

Элоизе же велели исчезнуть из зала на полчаса.

Исчезновение при дворе — искусство, которое всегда даётся труднее, чем выход. Но маркиза распорядилась, и через пять минут Элоиза уже шла через тёмный проход к западной террасе. Там сад спускался от дворца ровными аллеями, обрамлёнными тёмными кустами, и в ночном воздухе пахло мокрым камнем, листьями и водой из фонтана.

Она думала, что пришла одна.

— Вы слишком часто оказываетесь там, где уже горит, мадемуазель.

Голос Габриэля д’Армана прозвучал из тени у балюстрады.

Элоиза остановилась.

— А вы слишком часто появляетесь так, словно природа создала вас из двери, приказа и подозрения.

— Хорошее определение. Я бы сам не придумал лучше.

Он вышел на свет.

Ночь смягчала его лицо. Свечей здесь не было, только луна и редкие огни из верхних окон. При таком освещении он казался моложе — или, быть может, просто менее неприступным. Но это впечатление держалось ровно до тех пор, пока он не начинал говорить.

— Вы подвергли себя риску, — сказал он.

— Я подвергла риску ваш покой, сударь. Это, полагаю, преступление более тяжкое.

— Я не шучу.

— А я устала бояться вежливо.

Он посмотрел на неё долго, будто решая, нужно ли продолжать разговор языком приказов или признать, что перед ним не испуганная фрейлина, а человек, которого сегодняшний вечер изменил слишком быстро.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда будем говорить прямо. Если бы я вошёл в комнату на минуту позже, Брассак либо вырвал бы у вас документ, либо поднял бы шум и выставил вас в роли сумасбродной интриганки. И, поверьте, судя бы стали не над ним.

— Я знаю.

— И всё же вы вошли туда одна.

— А вы всё же не предупредили меня заранее, что документ ищут именно там.

Он сжал губы.

— Я не знал наверняка.

— Вы многое сегодня не знали наверняка, сударь. Это не мешает вам звучать так, будто сомнение — привилегия всех, кроме меня.

Он шагнул ближе.

— Вы хотите справедливости?

— Я хочу правды.

— Тогда слушайте.

Он опёрся ладонями о каменную балюстраду. На миг Элоизе показалось, что перед ней стоит не капитан охраны, а человек, которому наконец надоело носить броню и внутри собственного голоса.

— Я начал следить за домом де Брассак два месяца назад, — сказал он. — Слишком много мелких совпадений: странные визиты, потерянные бумаги, один исчезнувший архивариус, один слуга, найденный в реке, и две подписи, оказавшиеся слишком похожими, чтобы быть честными. Но у меня не было того, что позволяет ударить. Только подозрения. А подозрение при дворе — игрушка для салонов, не оружие для дела.

— И тогда появилось письмо.

— Да.

— Вы знаете, кто его написал?

— Нет.

— Но догадываетесь.

— Я догадываюсь о большем, чем готов сказать.

Элоиза с досадой отвернулась.

— Вот вы опять.

— Я опять, потому что не имею права ошибиться.

— А остальные, стало быть, имеют?

Он тихо ответил:

В этом была такая жёсткая правда, что Элоиза замолчала.

Из зала донёсся далёкий аккорд. Здесь же в саду всё было иначе: трава темнела почти чёрным бархатом, вода в фонтане едва серебрилась, а ночь делала разговоры честнее, чем свечи.

— Почему вы пришли сюда? — спросила она.

— Убедиться, что вы живы.

Он сказал это без малейшего украшения, и именно оттого слова прозвучали сильнее любой галантности.

— Сударь, — произнесла Элоиза чуть тише, — если вы намерены когда-нибудь говорить что-то опасное, предупреждайте заранее.

— Это было не опасное. Это было точное.

Она подняла на него глаза.

И впервые за весь вечер между ними не стояло ни распоряжения королевы, ни чужого заговора, ни необходимость быть полезными. Только усталость, напряжение и то внезапное, почти неприятное чувство близости, которое возникает, когда два человека слишком ясно увидели один другого в плохом свете — и не отвернулись.

— Значит, что теперь? — спросила она.

— Теперь Брассак понял, что его ход раскрыт. Но не вся партия кончена. Документ — лишь часть. Кто-то выше него ещё не сделал последнего шага.

— Вы думаете о человеке под чужим именем.

— Я думаю о том, что человек этот может стоять совсем рядом с теми, кого королева считает своими.

Элоиза вспомнила взгляд маркизы де Савиньи, осторожность королевы, скользящее участие Люсьена, безупречную ничтожность лакея из западного крыла.

— И кому вы верите? — спросила она.

Д’Арман посмотрел на воду.

— Сегодня? — переспросил он. — Очень немногим.

— А мне?

Он повернулся сразу.

— Это вопрос, который не следует задавать мужчине в саду ночью, мадемуазель.

— Значит, я задала его вовремя.

В его лице что-то дрогнуло — не улыбка, не уступка, а едва заметная трещина в той суровой дисциплине, которой он, кажется, жил дольше, чем любил.

— Я верю вам настолько, насколько могу себе позволить, — сказал он.

— Это признание хуже комплимента и лучше лжи.

— Тогда примите его именно так.

Шаги.

Они оба обернулись.

По дальней аллее мелькнула тень. Кто-то увидел их — или искал одного из них. Д’Арман уже положил руку на эфес.

— Идите обратно через малую лестницу, — сказал он. — И никому не говорите, что видели меня здесь.

— Почему?

— Потому что иногда репутация охраняет человека лучше меча.

— А ваша репутация, стало быть, нуждается в защите?

— Нет, мадемуазель. Моя — нет. Ваша — возможно.

Он сделал шаг назад в тень.

— Сударь, — окликнула она.

— Да?

— Если завтра всё рухнет, я хочу знать хотя бы одно: вы были со мной откровенны сейчас?

Он ответил не сразу.

— Настолько, насколько умею, — сказал он. — А это уже опаснее, чем вы думаете.

И исчез между темнеющими кустами.

Элоиза осталась одна у балюстрады, с ночным воздухом на лице и с внезапно тяжёлым сердцем. Она вовсе не желала, чтобы этот человек говорил с ней откровенно. И уж тем более не желала, чтобы для неё это что-то значило.

Но сад, как и война, не спрашивает людей, чего они желают. Он только хранит сказанное лучше стен.