Письмо для королевы. Эпизод 1

В тот вечер дворец был похож на театр перед поднятием занавеса: в галереях уже горели свечи, лакеи скользили по мрамору с лицами людей, которым запрещено иметь любопытство, музыка пробовала голос за закрытыми дверями, а дамы двора, ещё не показавшись в полном блеске, уже успели поссориться из-за лент, вееров и права войти в зал на полшага раньше соседки.

Элоиза де Вильнёв терпеть не могла такие часы.

Не потому, что в них было слишком много шума. Шум она выносила легко. Но в преддверии праздника двор становился особенно похож на шулера: он улыбался, кланялся, пах жасмином и горячим воском, а между тем уже прятал карту в рукаве.

Элоиза стояла в цветочной комнате у длинного стола, заваленного белыми лилиями, розами и карточками с именами, и занималась делом, которое казалось мелким только тем, кто никогда не жил при дворе. Ошибиться в букете иногда значило больше, чем ошибиться в слове. Не та лента, не то имя, не та рука, которой цветы переданы, — и наутро половина дворца уже строила догадки, кто чью милость потерял, кто чью ищет и кто, наконец, слишком высоко поднял голову.

Элоиза как раз меняла местами два карточных ярлыка, когда дверь распахнулась с той порывистой неосторожностью, которая прилична только очень юным людям и очень дурным новостям.

На пороге стоял Анри де Беллак.

Паж был красив той свежей, беспокойной красотой, которую обычно имеют щенки хорошей породы и мальчики, ещё не научившиеся лгать спокойно. Щёки его горели, волосы выбились из-под шляпы, а в руках он держал букет с таким видом, точно это были не цветы, а заряженный пистолет.

— Мадемуазель де Вильнёв, — начал он слишком тихо для человека, который так влетел в комнату, — я ищу маркизу де Савиньи.

— В таком случае вы ошиблись двумя дверями, одной лестницей и, возможно, целой судьбой, — ответила Элоиза, не поднимая глаз. — Маркиза не прячется среди лилий.

— Я знаю. Но мне сказали передать это через вас.

Элоиза подняла голову.

Анри шагнул ближе и положил букет на стол. То были белые розы с узкими ветвями мирта, перевязанные голубой лентой. На первый взгляд — безупречно. На второй — тоже. На третий Элоиза заметила то, чего другой бы не увидел: лента была завязана не рукой дворцового флориста. Узел был тугой, почти грубый, и одна из роз сидела слишком глубоко, словно её воткнули уже после того, как букет был собран.

— От кого? — спросила она.

— Не знаю.

— Плохой ответ.

— Другого у меня нет.

Он это сказал честно, и именно поэтому Элоиза насторожилась ещё сильнее. При дворе ложь чаще всего надушена и приглажена. Когда человек говорит прямо, что не знает, за этой прямотой обычно уже стоит беда.

— Кто дал вам букет?

— Посыльный из внешнего двора. Я прежде его не видел. Он сказал, что цветы должны немедленно попасть к маркизе де Савиньи. Потом исчез.

— Исчез? Через дверь, окно или в преисподнюю?

Анри дёрнул плечом.

— Я отвернулся на миг. Когда обернулся, его уже не было.

— И вы решили, что лучшего часа для таинственных букетов не найти, чем вечер большого приёма?

— Я решил, что если отнесу цветы не туда, мне оторвут уши. Если же принесу сюда, быть может, мне их только надёргают.

Элоиза позволила себе едва заметную улыбку. Мальчик был напуган, а страх редко делает людей остроумнее. Значит, дело и впрямь было дурно.

Она взяла букет.

Он оказался тяжелее, чем следовало. Не настолько, чтобы это заметил лакей, таскающий серебряные блюда, но достаточно, чтобы насторожить женщину с чуткими пальцами. От цветов пахло свежестью сада, но сквозь запах роз пробивался сухой аромат бумаги.

Элоиза провела пальцами по стеблям и почти сразу нащупала под лентой тонкий край сложенного листа.

Анри побледнел так быстро, будто кровь в нём услышала страшное слово раньше ушей.

— Вы знали? — спросила Элоиза.

— Нет, клянусь.

— Не клянитесь так поспешно. Это дурная привычка для дворца.

Она осторожно высвободила бумагу.

Лист был узкий, дорогой, без подписи, без герба, без внешней надписи. Только человек, имевший право на тайну или привычку к ней, мог выбрать такую бумагу в час спешки. Элоиза развернула письмо.

Элоиза прочла письмо дважды.

Первый раз — как человек читает странность.

Второй — как человек узнаёт опасность.

Комната вдруг сделалась меньше. Шум за стенами не усилился, но стал слышнее: шаги, голоса, звон ножниц, шорох бумаги, смех двух служанок в соседнем помещении. Всё это продолжало жить своей обычной жизнью, и именно оттого короткий лист в её руках казался ещё опаснее. Заговоры редко входят под барабанный бой. Чаще они приходят в цветах.

— Кто ещё касался букета? — спросила она, складывая письмо.

— Никто, кроме меня.

— Подумайте лучше.

Анри сжал губы.

— Один лакей во внутренней галерее остановил меня и спросил, куда я несу цветы.

— Какой лакей?

— Не знаю. Я его не помню.

— Запомните это на будущее, Беллак: всякий человек, которого вы “не помните”, однажды возвращается в жизнь с ножом, письмом или доносом.

Она спрятала лист в рукав.

Анри смотрел на неё с таким выражением, будто очень хотел узнать, что написано, и ещё сильнее боялся это узнать.

— Что мне делать? — шёпотом спросил он.

— Пока — молчать.

— Даже если станут спрашивать?

— Особенно если станут.

Она уже собиралась отправить мальчика прочь, когда за дверью послышались шаги. Не торопливые, не тяжёлые — именно такие шаги, какими ходят люди, привыкшие считать себя вправе войти всюду.

Дверь открылась.

На пороге появился лакей из западного крыла. Элоиза знала его в лицо, но не по имени, а это был как раз тот сорт людей, чьё безупречное ничтожество часто скрывает хорошую память на чужие тайны. Он поклонился.

— Простите, мадемуазель де Вильнёв. Мне сказали, сюда принесли букет для маркизы де Савиньи.

— Вам сказали верно, — ответила Элоиза. — И теперь он будет передан по назначению.

Лакей скользнул взглядом по столу.

— Разумеется. Я лишь хотел убедиться, что ничего не пропало. Сегодня такая суматоха.

— Суматоха не повод считать цветы сокровищем короны.

— В наше время и цветы порой стоят слишком дорого.

Сказано было ровно, почти любезно. Но в любезности той чувствовалась проба шпаги о ноготь.

Элоиза выдержала паузу, достаточную, чтобы сделать вежливость холодной.

— Тогда, я думаю, тем более не следует задерживать их в дороге.

Лакей поклонился чуть глубже.

— Конечно, мадемуазель.

Он ушёл.

Анри выдохнул так шумно, что его можно было бы выгнать за это из хорошего дома.

— Он знал? — шепнул паж.

— Он знает, что ищет, — ответила Элоиза. — А это хуже.

Она подошла к окну. Во дворе уже зажигали дополнительные огни. В стекле отражались белые розы, тёмная лента на её рукаве и сама Элоиза — тонкая, спокойная, с тем неподвижным лицом, которое с детства спасало её в минуты, когда сердце било в виски.

Передать письмо королеве прямо сейчас?

Это было бы самым верным и самым опасным ходом. Верным — потому что письмо обращалось к ней одной. Опасным — потому что тот, кто следил за букетом, наверняка следил и за дорогой, по которой он пойдёт дальше.

Спрятать письмо и сначала понять, кто уже охотится за ним?

Это было бы разумнее — и, быть может, ещё опаснее. Во дворце время всегда играет на того, у кого больше слуг и меньше совести.

— Беллак, — сказала она, не оборачиваясь, — если через четверть часа кто-нибудь спросит, где букет, вы ответите, что отдали его мне и больше ничего не знаете.

— А если спросят, куда вы его понесли?

— Тогда посмотрите человеку в глаза и скажите, что это не вашего ума дело. Если после этого вас ударят, я попрошу для вас лучшего лекаря.

Мальчик моргнул.

— Вы шутите?

— Только наполовину.

Она взяла букет в левую руку. Правый рукав, где лежало письмо, вдруг показался тяжелее шпаги.

За дверями уже шевелился вечер.

Где-то наверху смеялись женщины. Где-то внизу спорили два музыканта. В дальней галерее хлопнула дверь. Дворец готовился к празднику, а Элоиза де Вильнёв впервые за долгое время почувствовала не привычное раздражение к придворной суете, а ясную, холодную мысль:

вечер ещё не начался, а кто-то уже сделал первый ход.

И теперь у неё оставалось только решить, кому ответить прежде — королеве или опасности.