Письмо для королевы. Эпизод 4

Если бы ад захотел соблазнить человека, он, вероятно, не стал бы пугать его огнём. Он построил бы зал вроде галереи Сен-Луи в час большого приёма: с золотом на лепнине, с сотнями свечей, с зеркалами, где всякий грех казался почти изящным, с музыкой, обещающей счастье тем, кто уже стоит одной ногой в ловушке.

В тот вечер галерея сияла так, будто сама корона решила ослепить тех, кто замыслил против неё зло. Дамы скользили по паркету шуршанием шёлка. Мужчины кланялись, улыбались, касались эфесов, обсуждали пустяки с видом людей, чьи семьи не рушились никогда из-за одной подписи. Королева Изабелла вошла под звуки скрипок и приняла первый поклон двора с той прекрасной неподвижностью, которая заставляет толпу считать величием даже страдание.

Элоиза стояла немного позади и слева.

На ней было серебристое платье, выбранное маркизой де Савиньи, — оно делало её почти незаметной среди бликов и в то же время позволяло видеть её тем, кто уже знал, куда смотреть. Это, как поняла Элоиза, и было настоящим искусством двора: скрывать человека так, чтобы нужные глаза всё же находили его.

Савиньи проходила между группами гостей как холодная ладья между лёгких лодок. Габриэль д’Арман стоял у колонны и, казалось, следил лишь за порядком. Люсьен де Морваль беседовал у дальней зеркальной стены с такой безупречной лёгкостью, будто в мире не существовало ни одной поддельной печати.

Шевалье Арно де Брассак подошёл к королеве почти сразу после начала церемонии.

Он был великолепен той сухой, выточенной великолепностью, которая обычно принадлежит людям, не способным на искреннее смущение. Бархат тёмно-синего цвета, бриллиант в кружеве, белая рука в безупречной перчатке. Он поклонился низко, но не слишком. Его почтение было рассчитано так же точно, как, вероятно, и его ложь.

— Ваше величество, — произнёс он, — сегодняшний вечер осчастливит нас ещё и одной небольшой честью для дома де Брассак.

Королева смотрела на него спокойно.

— Дом де Брассак, шевалье, так часто осчастливлен честями, что я опасаюсь избаловать его до неузнаваемости.

Вокруг раздались вежливые смешки.

Брассак улыбнулся.

— Иногда старые права требуют лишь нового света, чтобы быть увиденными.

Эти слова были сказаны так гладко, что большинство слушателей услышали бы в них только светскую красивость. Но Элоиза уловила в них скрытый звук ключа, уже вошедшего в замок.

Д’Арман, стоявший у колонны, чуть повернул голову.

Люсьен, у дальней стены, не изменил позы, но перестал улыбаться.

Музыка сменилась. Начался танец. Поток фигур закружил между колоннами, разрезая пространство на мгновения, в которых люди то исчезали, то вновь возникали уже в других сочетаниях. Это было прекрасное и очень удобное время для обмена знаками, шёпотом, футлярами, письмами и предательством.

Элоиза заметила, как один лакей в ливрее южного дома, которой он, кажется, не должен был носить, передал узкий чёрный футляр человеку из свиты Брассака. Передача длилась не дольше двух ударов сердца. Футляр исчез в складках плаща.

Она сделала шаг.

Но в ту же минуту рядом с ней оказался Люсьен де Морваль.

— Не туда, — сказал он, будто продолжая прерванный светский разговор. — Вас хотят увести в сторону.

— Вы и здесь всё знаете?

— Нет. Просто вижу, как плохо они умеют притворяться вблизи музыки.

— Что в футляре?

— Если бы я мог ответить наверняка, мне было бы куда менее интересно жить.

Он протянул ей маску — чёрную, лёгкую, с серебряной кромкой.

— Наденьте.

— Приказ?

— Искушение.

Не дожидаясь ответа, он уже оказался в толпе, а Элоиза увидела, как Сесиль де Монрево, смеясь, увлекает в танец того самого человека из свиты Брассака. Значит, у мира всё же оставался вкус к неожиданным союзам.

Элоиза надела маску и двинулась в сторону малого перехода за залом.

Там было темнее. Музыка доносилась приглушённо. Из боковой комнаты выходил лакей с пустыми руками и лицом человека, прекрасно знающего, что пустые руки — лучший вид невиновности.

— Сударь, — сказала Элоиза, преграждая ему путь, — не подскажете ли, где найти маркизу де Савиньи?

Лакей поклонился.

— К несчастью, мадемуазель, я не видел её.

— Зато я вижу вас.

Он поднял глаза — и в этот миг узнал её по голосу. Узнал не даму вообще, а именно Элоизу де Вильнёв, женщину с букетом. Это мелькнуло в его взгляде так быстро, что обычный человек не заметил бы. Но обычного человека тут не было.

— Простите, — пробормотал он и попытался пройти.

Элоиза посторонилась, будто уступая. Вместо этого она скользнула в комнату, откуда он вышел.

На столе лежал раскрытый футляр. Внутри — документ, уже снабжённый печатью.

Элоиза схватила бумагу.

Внизу стояло имя Брассака. Речь шла о праве говорить от лица одного из южных домов в вопросах, касающихся интересов короны. Формально — честь. На деле — ключ к союзу, который позволил бы отрезать королеву от части поддержки при дворе и обвинить её в намеренном нарушении старых договорённостей.

За спиной послышался шаг.

Элоиза обернулась.

На пороге стоял не лакей.

Арно де Брассак собственной персоной.

Он снял перчатку, словно собирался коснуться двери или чужой щеки, и поклонился с той безупречной мерой, которая при иных обстоятельствах могла бы сойти за галантность.

— Мадемуазель де Вильнёв, — сказал он. — Я вижу, вечер сделал вас любительницей государственных бумаг.

— А вас, шевалье, любителем слишком свежих печатей.

Его лицо осталось невозмутимым.

— Вы ошибаетесь.

— Как жаль. А я уже начинала гордиться своей проницательностью.

Он сделал шаг в комнату.

— Отдайте документ.

— И доставить вам такое удовольствие? Ни за что.

Его взгляд стал холоднее.

— Вы не понимаете, во что вмешались.

— Вы правы. Я всё ещё надеялась, что при дворе достаточно негодяев с дурным вкусом, но, вижу, здесь нашлись и тонкие.

— Осторожнее, мадемуазель.

— Иначе что? Вы позовёте свидетелей и расскажете, как я случайно подделала вашу печать между двумя менуэтами?

Брассак уже протянул руку.

И в этот миг дверь распахнулась с такой силой, что свечи дрогнули.

На пороге стоял Габриэль д’Арман.

За ним — двое офицеров.

— Шевалье, — произнёс д’Арман, — как любезно с вашей стороны выбрать для беседы комнату без публики. Это бережёт приличия.

Брассак отступил на полшага.

— Сударь, вы входите без приглашения.

— Я всегда так делаю, когда мне пахнет изменой.

Элоиза передала документ капитану.

Д’Арман бросил на него взгляд.

— Да, — сказал он тихо. — Именно это.

Брассак выпрямился.

— Вы забываетесь, капитан.

— Нет, шевалье. Это вы забылись, полагая, что фальшивая печать и хороший бархат делают преступление законным.

Слова прозвучали не громко, но в них была такая окончательность, что даже Брассак понял: первый акт пьесы окончен.

Из главного зала донёсся взрыв смеха и музыка.

Двор ещё танцевал.

А здесь, в узкой комнате за сияющей галереей, уже началась война.